Наступило молчание. Мегрэ набивал уже четвертую трубку.

— Я сказал бы, что этим все и объясняется, — вздохнул он. — Лаже использует Дешарно именно так, как подобный тип может использовать порядочного человека. Честность Дешарно не раз бунтовала против махинаций Лаже, не раз смирялась и снова восставала, и в конце концов в душе Дешарно выросла ненависть к тому, кто почитал себя его благодетелем. Ненависть особенно острая, оттого что Лаже в свою очередь катился вниз по наклонной плоскости, и в итоге оказалось, что Дешарно продал свою честность за чечевичную похлебку.

— Я не понимаю, куда вы клоните.

— Куда? Я и сам не знаю. Во всяком случае, только что я этого еще не знал. Я лишь постарался представить себе их обоих — хозяина и служащего, бывшего сержанта и бывшего офицера, обменявшихся ролями. Я представил себе их контору, которую осаждают нищие кредиторы и судебные исполнители, всевозможные уловки, любезно выдаваемые векселя, которые не оплачиваются, липовые чеки, все эти жалкие аксессуары неотвратимого падения и краха.

— Вероятно, это и послужило основанием для постановления на арест…

— Одну минуту, извините.

Мегрэ открыл дверь и позвал Дешарно, который явился с перепуганным видом.

— Скажите-ка, Дешарно, сколько уже раз Лаже подвергался судебному преследованию?

— Точно не знаю. Кажется, пять или шесть.

— И всякий раз ему удавалось выпутаться?

— Да. Он располагал большими связями…

— Можете идти. Благодарю.

Когда конторщик вышел, Мегрэ обернулся к следователю.

— Так вот, Дешарно не пожелал, чтобы он и на этот раз выпутался. Дешарно человек больной, вы сами видели. Бьюсь об заклад, что у него язва желудка, а то и рак. Он уже неспособен подняться. Чем он был бы после ареста Лаже? Уцелевшим от кораблекрушения обломком, такие люди встречаются иногда в очередях за бесплатным супом для безработных. И при этом Дешарно считает, справедливо или нет, что именно Лаже виновен в его падении.